Этот апрель… мне двадцать, и это страшно, кажется, если жить, то сейчас и залпом. Утром над чердаком небосвод не крашен, воздух такой, что вдоль всей спины мурашки, вечером невозможно смотреть на запад. Сердце стучит, как клавиши под руками; дальше, чем ты, сейчас только смерть и лето, меньше, чем ты – весь мир. Я лечусь звонками, я за весь март почти разбросала камни, я принимаю нежность вместо таблеток.
Этот апрель... Какой-то небесный сервер к чёрту сгорел, завис и не отвечает. Надо менять систему и плыть на север; люди, как кошки, ночью бывают серы, только вот я не вижу тебя ночами.
Проще писать о том, что болит и колет. "Двадцать" звучит диагнозом, приговором; сводит с ума ненужно-упрямый нолик, будто стоишь на сцене, не помня роли, будто слетишь с неё через миг с позором. "Двадцать" – как четверть жизни, почти что века, "двадцать", сказать по правде, всего лишь "двадцать". Двадцать… адреналин побежит по венкам. Лучшее за всю зиму: мои коленки, ветер в карманах, море и целоваться.
Этот апрель беснуется и стрекочет, этот апрель назначен наивысшей мерой. В каждом письме над "ё" расставляю точки, ты говоришь о джазе, судьбе и прочем, каждый из нас влюблён в маяки и скверы. Каждый не прав по форме, но прав по сути; может быть и из нас вдруг родится повесть. Я прикрываю свитером шрам под грудью, я ужасаюсь: Боже, кто эти люди? и ухожу, опаздывая на поезд.
Этот апрель: дедлайны и шарф в полоску. Легче уж быть красивой, чем ей казаться. Тёмный вагон, в такт песням стучат колёса, я в эту ночь хочу только снов и прозы, или вот так вот из дому вдруг сорваться. Спрятаться, убежать, закрутиться в рейсах выдуманных не нами с тобой маршрутов. То есть: уехал поезд – иди по рельсам, то есть захочешь плакать – уж лучше смейся. Так будет чуть полегче проснуться утром…
Этот апрель. Дорога – как знак вопроса. Сколько-то там осталось, чтоб надышаться, двадцать мы пробежали в порядке кросса.
Утром на пляже я расплетаю косы, ты удивленно смотришь и греешь пальцы.

***
Мне двадцать. Без недели месяц бегут мурашки по спине. Так ищут на ступенях лестниц тот первый падающий снег, который тает на ладонях, не успевая остудить; так ночью вздрагивают кони, когда им говорят: «Иди», и ищут сонным взглядом утро, а в небе только глубина; так мы в «Подсолнуховой сутре» находим наши имена — как я пытаюсь не взорваться от этой истовой любви к твоей весне. Мне в эти двадцать учить с начала алфавит, чтоб не в бумажный самолётик свернуть все буквы-словеса, а в текст, который нашей плотью, который рвёт и рвётся сам, который в чём-то, безусловно, похож на мост зима — весна. И бьют колокола в часовне, и ты, не доверяя снам, рисуешь по утрам в постели туманный пляж у маяка.
Слова десятком коростелей летят в рассвет, за облака; скользит по бархатистой коже смеющийся апрельский дождь. А пропасть зарастает рожью, раз не заметишь — то пройдешь; раз не упал — летать умеешь. Скажи, хоть шёпотом скажи, что это всё — не просто ретушь с дремучих sixties в нашу жизнь; что рок-н-ролл, как я, бессмертен, что смерти нет! что все стихи, хотя бы половина, треть их, не просто упадут в архив, а долетят, пробьют, изменят судьбу не одного из ста. Скажи, что битые колени не отменяют пьедестал, и ничего не отменяют…
А море бьется о причал, а море светится огнями всех тех, кто пишет по ночам; кто занимается любовью, войной, хоть чем-то для души. Так кто-то и в средневековье ломал свои карандаши, когда не мог не разрываться на сотню хоть каких-то рифм. Я с неуклюжестью паяца берусь за грифель или гриф; так проверяют перед боем последним саблю на ногте, так кто-то говорит, что боги — всё те же люди, но без тел.
Мне двадцать лет, и я не знаю, зачем играю all that jazz. Но по утрам звенят трамваи, и в ухо тычется Пегас своим холодным влажным носом, а значит, смысл всё же есть. И в комнату придя с мороза, легко поймать в ладони взвесь пронзительно звенящих строчек, как будто кто-то, сгоряча, отдал всю нежность не в рассрочку, а вместо мелочи, на чай. Как будто в приоткрытый космос мы, по ошибке заглянув, теперь на каждый високосный идём смеяться на луну, и, как положено поэтам, тетради рвём на серпантин.
…Мы вместе временно бессмертны, на столько, сколько захотим.


@темы: de un aliento como el viento