Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: de un aliento como el viento (список заголовков)
21:20 

Этот апрель… мне двадцать, и это страшно, кажется, если жить, то сейчас и залпом. Утром над чердаком небосвод не крашен, воздух такой, что вдоль всей спины мурашки, вечером невозможно смотреть на запад. Сердце стучит, как клавиши под руками; дальше, чем ты, сейчас только смерть и лето, меньше, чем ты – весь мир. Я лечусь звонками, я за весь март почти разбросала камни, я принимаю нежность вместо таблеток.
Этот апрель... Какой-то небесный сервер к чёрту сгорел, завис и не отвечает. Надо менять систему и плыть на север; люди, как кошки, ночью бывают серы, только вот я не вижу тебя ночами.
Проще писать о том, что болит и колет. "Двадцать" звучит диагнозом, приговором; сводит с ума ненужно-упрямый нолик, будто стоишь на сцене, не помня роли, будто слетишь с неё через миг с позором. "Двадцать" – как четверть жизни, почти что века, "двадцать", сказать по правде, всего лишь "двадцать". Двадцать… адреналин побежит по венкам. Лучшее за всю зиму: мои коленки, ветер в карманах, море и целоваться.
Этот апрель беснуется и стрекочет, этот апрель назначен наивысшей мерой. В каждом письме над "ё" расставляю точки, ты говоришь о джазе, судьбе и прочем, каждый из нас влюблён в маяки и скверы. Каждый не прав по форме, но прав по сути; может быть и из нас вдруг родится повесть. Я прикрываю свитером шрам под грудью, я ужасаюсь: Боже, кто эти люди? и ухожу, опаздывая на поезд.
Этот апрель: дедлайны и шарф в полоску. Легче уж быть красивой, чем ей казаться. Тёмный вагон, в такт песням стучат колёса, я в эту ночь хочу только снов и прозы, или вот так вот из дому вдруг сорваться. Спрятаться, убежать, закрутиться в рейсах выдуманных не нами с тобой маршрутов. То есть: уехал поезд – иди по рельсам, то есть захочешь плакать – уж лучше смейся. Так будет чуть полегче проснуться утром…
Этот апрель. Дорога – как знак вопроса. Сколько-то там осталось, чтоб надышаться, двадцать мы пробежали в порядке кросса.
Утром на пляже я расплетаю косы, ты удивленно смотришь и греешь пальцы.

***
Мне двадцать. Без недели месяц бегут мурашки по спине. Так ищут на ступенях лестниц тот первый падающий снег, который тает на ладонях, не успевая остудить; так ночью вздрагивают кони, когда им говорят: «Иди», и ищут сонным взглядом утро, а в небе только глубина; так мы в «Подсолнуховой сутре» находим наши имена — как я пытаюсь не взорваться от этой истовой любви к твоей весне. Мне в эти двадцать учить с начала алфавит, чтоб не в бумажный самолётик свернуть все буквы-словеса, а в текст, который нашей плотью, который рвёт и рвётся сам, который в чём-то, безусловно, похож на мост зима — весна. И бьют колокола в часовне, и ты, не доверяя снам, рисуешь по утрам в постели туманный пляж у маяка.
Слова десятком коростелей летят в рассвет, за облака; скользит по бархатистой коже смеющийся апрельский дождь. А пропасть зарастает рожью, раз не заметишь — то пройдешь; раз не упал — летать умеешь. Скажи, хоть шёпотом скажи, что это всё — не просто ретушь с дремучих sixties в нашу жизнь; что рок-н-ролл, как я, бессмертен, что смерти нет! что все стихи, хотя бы половина, треть их, не просто упадут в архив, а долетят, пробьют, изменят судьбу не одного из ста. Скажи, что битые колени не отменяют пьедестал, и ничего не отменяют…
А море бьется о причал, а море светится огнями всех тех, кто пишет по ночам; кто занимается любовью, войной, хоть чем-то для души. Так кто-то и в средневековье ломал свои карандаши, когда не мог не разрываться на сотню хоть каких-то рифм. Я с неуклюжестью паяца берусь за грифель или гриф; так проверяют перед боем последним саблю на ногте, так кто-то говорит, что боги — всё те же люди, но без тел.
Мне двадцать лет, и я не знаю, зачем играю all that jazz. Но по утрам звенят трамваи, и в ухо тычется Пегас своим холодным влажным носом, а значит, смысл всё же есть. И в комнату придя с мороза, легко поймать в ладони взвесь пронзительно звенящих строчек, как будто кто-то, сгоряча, отдал всю нежность не в рассрочку, а вместо мелочи, на чай. Как будто в приоткрытый космос мы, по ошибке заглянув, теперь на каждый високосный идём смеяться на луну, и, как положено поэтам, тетради рвём на серпантин.
…Мы вместе временно бессмертны, на столько, сколько захотим.


@темы: de un aliento como el viento

21:22 

Тебе говорили, Алиса, что это будет не просто...
Смотри, ты уже не знаешь, какого ты точно роста,
да и на чувство влюбленности не существует ГОСТа,
поэтому не разберешь – то ли апрель по венам,
то ли и впрямь пора уже думать о сокровенном,
гадая на старых книгах, готовиться к переменам,
которые ведь не замедлят, ибо не черепаха
и не Ахилл гоняются, но сила любви и страха,
и то, что не прозвучало, быстрее чем 2-3 Маха,
а строчки, рожденные ночью, плевали на скорость света.
Чего ты искала, Алиса, совета или сонета?
Автор, Алиса, часто – часть своего сюжета,
и чтобы остаться вместе, нужно бежать. И что же
дальше – никто не помнит. Правда, мороз по коже?
Я голос в твоей голове. Мы этим с тобой похожи


Моя радость, с каких пор нам так дышится через раз?
Как будто апрель – лучший повод выбросить весь балласт,
и мы выше, чем были, а в лёгких разреженный газ,
и в мыслях пульсирует это прекрасное "вместе".
Как будто "бежать" - отчего-то тождественно "жить",
пространство искривлено и разбито на витражи,
и что-то внутри нас с тобой невидимо так дрожит…
Как свет на лестничной клетке в обычном подъезде.
Мой прекрасный, в каком Зазеркалье остались ключи
от жизни, к которой нет хода обратного? Раз заскочив
послушать у Шляпника джаз, как потом ни шепчи:
"Откройся, Сезам!" - он уже не откроется, к счастью.
Гадать по кальянному дыму труднее, чем вписывать в текст
слова друг для друга (и только!). Во время сиест,
когда, как предписано автором, дует зюйд-вест,
ты таешь, оставив следы своих губ на запястье,
и говоришь: "Моя радость, молчать – тоже существовать,
а если мы только слова – то ты видишь, какие слова,
и ты безусловно и неоспоримо права,
что если бежать слишком долго – стираются лица.
Но крылья и ноги не главное, так же, как хвост,
на чувство влюбленности сложно потребовать ГОСТ,
и если ты помнишь всё это – то мир очень прост,
а мы просто вечны и просто прекрасны, Алиса…"

@темы: de un aliento como el viento

21:26 

New York

Отращу волосы вновь до колена,
уеду в продуваемый океанским ветром
совсем чужой и прекрасный Нью-Йорк.
Непременно, в шляпе из фетра,
непременно под Рождество,
чтобы голоса тех богов, что верят в меня,
звучали джазом из каждого бара,
из каждой кофейни, или полупустой галереи,
(не важно, современной или старой),
где висят мои фотографии.
Чтобы горячий шоколад обжигал, и чтобы
этот запах хвои, совсем, как на нашей даче…
Чтобы звенели колокольчики,
шуршала цветная обёрточная бумага,
пели "Jingle Bells" на каждом углу,
и непременно улыбались.
(Знаешь, это стихотворение -
хоть оно и без рифмы, без ритма, без названия -
нужно было бы писать на испанском.
тогда, возможно, при переводе,
оно звучало бы именно так, как я пишу сейчас).
Рождество – совершенно особое время.
Время года, или время разбрасывать камни,
а лучше - строить из них маяки.
Когда я уеду в Нью-Йорк, я почти убегу
от неистовой жажды писать,
строить жизнь только так, чтоб укладывать в стих
каждый прожитый день,
убегу от тоски и от чувства несбыточности
(читай: невозможности,
притяжательности притяжательных местоимений).
Когда я уеду в Нью-Йорк, я забуду твой голос,
но на каждом из снимков,
из тех, что висят в галереях, и барах
и кофейнях – тех, с голосом джаза –
будет только твоё лицо.
И, знаешь, к этому странному времени,
когда "уйти" – окончательно превратиться в "отлучить"
(во всех смыслах),
я подберу рыжего кота в подворотне,
и назову его Кот д’Ивуар,
а твою дочь - именем из очередной сказки.
Когда отращу волосы вновь до колена,
и уеду в продуваемый океанским ветром
совсем чужой и прекрасный Нью-Йорк.


@темы: de un aliento como el viento

21:27 

Greenwich

Когда начинает дуть юго-западный,
я ухожу в Гринвич-виллидж,
тот самый Гринвич,
который когда-то был нашим,
нашим до последнего…
- Последнее – это то, что оставляет следы,
говорила ты когда-то. –
Но океан, он ведь не знает, что это такое.
Знаешь, здесь все изменилось.
Слепые поэты читают на улицах наши стихи
(всего за пару взглядов),
уже не найдешь кофе в джезве,
зеленые феи исчезли в золотистой полутьме баров,
и даже у джаза привкус старой бронзы,
и повсюду на стенах – фотографии тех,
кто когда-то был нами.
Первыми почему-то уходили те, кто на "джей".
Правда, Джим?
Правда, Джон?
Правда, Дженис?
Правда, Джимми?
- Обреченность – это всего лишь
существование в мире речи,

говорила ты когда-то.
Обреченность – это "всего лишь".
Воспоминания словно пригоршня потемневших монет
давно забытых государств –
ими можно торговать, но нельзя расплатиться.
Знаешь, здесь все по-прежнему.
Бронза отзывается джазом,
через кофейню Holy in The Wall,
все так же проходит нулевой меридиан,
а "Катти Сарк"
все так же одинаково дома в Другом Гринвиче
и у меня в стакане.
Когда начинает дуть юго-западный,
мы возвращаемся туда,
откуда никуда не уходили

@темы: de un aliento como el viento

21:29 

Paper-cuts

Собрать стопку исписанных черновиков, порываться выбросить.
Пожалеть. Решить завернуть и убрать,
достать с антресолей
рулон обёрточной бумаги - старой, коричневой, пыльной.
С пятнами от времени и воды, от солнца,
с надрывами на краях,
с измятостями и вытертостями.
Что там еще бывает на лежавшей десятилетиями бумаге..?
В этой, кстати, если присмотреться внимательно,
можно найти массу удивительных вещей,
которые когда-то кто-то сдал в макулатуру.
Буквы непонятного алфавита -
их столько, что перемешались в голове
(наверное, даже у наборщика, печатавшего газету,
ту, которую купили-прочитали-выбросили...
А кто прочитал, и зачем, и читал ли он во время завтрака?
Может, не стоило, может быть, кофе лучше приносить в постель кому-то,
а не заглушать печатным текстом..?)
Что-то тонкое, рвущееся, как салфетки
(непременно в клетку, такие берут с собой на пикник
на зеленой траве где-нибудь в английском парке...
Мечтать об Англии лучше осенью,
когда льют дожди и совершенно не греют батареи,
тогда кажется, что Англия внутри).
Конфетти.
(Здесь не сказать ничего.
Думаешь о тех, кто взрывает хлопушки и любит Новый Год.
Сомневаешься в наступлении декабря,
переводишь взгляд на календарь:
там - июнь, и предстоящее море, и северный берег,
песчаный, с кричащими чайками...
какой декабрь, Господи. Дай дождаться).
Еще, вероятно, в макулатуру всегда отдают
старые черновики стихов.
Когда выплачут их, испишутся до какого-то предела,
перечитают, решат выбросить, потом сохранить...
а потом вспомнят про утренние газеты.
Про клетчатые салфетки и Англию.
Про цветные круглые конфетти.
Про то, что бумага - это начало,
а начало - это свобода,
в том числе и свобода формы.
Многовариантность,
в том числе и многовариантность будущего.
Вспоминаешь -
и становится уже не так важно, что написано в черновиках


@темы: de un aliento como el viento

21:30 

Indian Summer

Я сижу у окна, завернувшись в плед.
Позабыв про пески, южный ветер тихо
шевелит занавески.
Есть дверь. И выход
должен быть, но его почему-то нет.
Есть окно, ломтик неба..
Горячий чай
согревает сегодня не дальше нёба
да пледом, пожалуй, не скрыть озноба,
как ни кутайся.
Холодно. Хоть включай
газ на кухне, вари для себя глинтвейн,
каменей под душем супругой Лота..
Это странное лето.
Июнь. Суббота.
I'm waiting and waiting
But not in vain

Это странное лето.
В моих глазах
отражается золото древних инков,
листьев будущей осени, солнца бликов.
Эта осень ревнива, многоязыка –
так, что даже не знаешь, что ей сказать…
Можно, тексты катая под языком,
задыхаться от нежности, как от боли,
можно греть себя пледом и алкоголем,
но попытки согреться одним собою
обжигают.
И этот простой закон
не сбоит, не даёт себя обойти
даже здесь, в глубине темноты ковчежной.
Хоть до дна пей из горлышка эту нежность,
гравитация к осени неизбежна…
Это странное лето. Июнь. Дожди.

@темы: de un aliento como el viento

21:31 

Письмо – это что-то вроде: давай поговорим…
Целевая аудитория, разумеется, против рифм,
и я пару месяцев, как махнула рукой на ритм –
смысл есть, как есть адресат, так зачем всё сразу?..
Я прислала бы тебе горсть балтийского белого песка,
ключ от дома, срезанную прядь с виска,
но вместо этого строчу за рассказом рассказ,
и записываю к ним мегабайты фри-джаза.
Почтальон, вероятно, молодая девушка в очках,
приносит тебе лист, на нём только галочка
для подписи. Ты ранним утром идешь на почтамт,
не дойдя домой, открываешь, ставишь в плеер диск…
а там только шум волн и гуденье труб.
Чарли Паркер предвещает грозу по утру,
и ты стоишь и не можешь вдохнуть, пока на ветру
разворачиваешь первый рукописный лист…

@темы: de un aliento como el viento

13:21 

Опомнись, август. Сырой парусиной подранной
над нашим домом натянуты облака.
Хватило б страсти, ветра и коньяка,
чтобы собрать в себе все четыре стороны –
не света, так хоть сумерек и зеркал.
Чтоб тонким и простым серебром над пальцами
связаться, слиться линией на руке.
Всех дел на вечер: вечность сложить в пакет,
упаковать и ждать, пока небо свалится,
забрызгает ладони, лицо, паркет
и растечется по полу или кафелю.
Опомнись, август. Плюс девятнадцать, гром,
и, каждый день сверяясь с календарём,
я сочиняю нам автобиографию,
в которой Куба, книги и тёмный ром,
и мы в своём бессмертьи подобны мафии.

* * *

Вспомни, Август… Над нашим морем
белоснежные паруса
Мы с тобой расстаемся вскоре,
нам осталось-то полчаса:
попрощаться, простить, запомнить.
Просто время пришло… Сейчас.
Bellum omnium contra omnes
обойдется теперь без нас,
и нет больше долгов и пошлин,
не уплаченных за Вчера.
Мы с тобой расстаемся с прошлым
Наш корабль готов. Пора.

@темы: de un aliento como el viento

11:01 

canción de cuna

Воскресать позовут нескоро, спи, не бойся; нестройным хором серых утренних разговоров по окну шелестит октябрь. Наши руки раздвинут холод ветра в кронах деревьев голых, саксофонное чье-то соло зазвенит в глубине дождя. Рифмы вечны, касанья вечны, только сделай мне шаг навстречу, только высвети этот вечер через серость и суету, только пусть дождь стучит по крышам, неуверенно и неслышно… Мы с тобою деревьев выше, мы услышим и этот стук.
Спи… во сне твоём бродят звери, пьёт волну океанский берег, в тёмной, ветреной стратосфере – дыры в небе и россыпь звёзд; пусть мерещатся чьи-то тени, пусть будильником понедельник прорывается в сновиденья – это будто бы не всерьёз.
Как в янтарь – в теплоту субботы, мы укутаем плечи… что ты, ну какая еще работа, спи, не бойся, еще два дня… Двое суток на стук трамваев под окном, на дожди и чаек, на стеклянные кружки с чаем, чтобы лить в них густой коньяк. Спи.. трава прорастает землю, корабли в океане дремлют, в нашем доме завёлся гремлин и шуршит по ночам в углах; вечность льётся со всех карнизов, дождевой, ледяной репризой, небо пахнет листвой, анисом и звенит, как колокола. Наш октябрь паутинным солнцем – то среди облаков взорвётся, то рассыплется и взовьётся вихрем листьев по мостовой…
Воскресать позовут внезапно, вдруг в окошке начнется «завтра», мы допьём выходные залпом и уйдём за ночной трубой, разрывающей небо джазом, будто Паркер и Армстронг разом, без архангела, вдруг, в экстазе, будят всех собираться в путь. Свет закончится, выйдут люди, без щитов своих и орудий; не судим тот, кого не судят, а судить – значит, видеть суть.
Спи, не бойся – еще не время, тишина, словно город древний, и труба еще ждёт и дремлет; воскресение через день. А пока можно слушать Чарли, танцевать и любить ночами и ходить, обгоняя чаек, по солёной большой воде…

@темы: de un aliento como el viento

11:02 

***

Ты помнишь, кто-то в небе читал скрижали? Миры не создают, а почти рожают, или вот так вот считывают с небес. А мы с тобой не слушали, а бежали, как были: босиком и в одной пижаме, чтоб хоть до сотворенья остаться здесь.
В телерекламе треплются об избитом, устройство мира слито с устройством быта, хоть Бог и создал кофе, матан и джаз. И тысячи сражаются за избыток, идут навстречу дню по бетонным плитам, расходятся по лифтам и этажам. И тысячи рождаются в понедельник, на новом континенте – как в новом теле… законов кармы, впрочем, не отменив.
Молчание оставит следы на теле, молчание зимой удлиняет тени, молчание заменит земной магнит.
И дни идут от душа до барных стоек, от сотворенья мира ко взятью Трои; снег падает на фривольный светофор… Мой милый, это всё ничего не стоит, когда не ощущаешь – и всем собою – что каждый день красив, как исландский фьорд.
От тишины так склеиваются губы; и солнце снова в стёкла, и день на убыль, и снежные ветра по окну шуршат, как мысли расползаются из скорлупки. Вот Bird and Dizzy снова достали трубы и можно только слушать и не дышать.

@темы: de un aliento como el viento

11:07 

Так просто быть perfect в каком-нибудь призрачном past,
но время – всегда настоящее. Этот контраст
(как у чернил и бумаги) почувствовать даст,
что в прошлое падать не слишком резонно, Алиса.
Любые полеты в компании высохших грез,
похожих на полупрозрачные крылья стрекоз,
всегда завершаются Морем Полуночных Слез
и каплями в рюмке со вкусом холодным аниса.

А в банке сегодня опять апельсиновый джэм:
в подземном хранилище мыши тихонько совсем
всё слушают Птицу.. И запись концерта затем
пришлют нам от Шляпника на серебристой болванке.
В двенадцать крокет, а к пяти сервируется чай..
Мы всех их придумали, но иногда невзначай
услышишь – за стенкой больной и усталый Шалтай
бормочет: "О да, оттрубите мне голову, Ангел"

@темы: de un aliento como el viento

11:08 

девять евро на суши.
наверное, этого мало…
хочется к морю, а кругом слишком много суши
или просто очень устала
и девять монет превращаются в повод
выйти на улицу, пускай за дешевыми роллами
троллейбус аккуратно трогает лапкой провод
дождь, и машины прикидываются гондолами
но в Венеции, как известно, истина
а здесь одного цвета асфальт, небеса и стены
и кораблик в бутылке опять не вернется к пристани
скоро девять, темно, я сижу на краю ойкумены
и курю сигариллы (конечно, вишня)
кормлю суши с тунцом голубей – за отсутствием чаек
и я снова успела, хотя Всевышний
никогда свиданий не назначает

@темы: de un aliento como el viento

11:08 

coffee-break

В этом городе вновь Рождество. Идем, моя радость,
нам на обед, как это обычно бывает, осталось
столько же минут, сколько от Невского до Арбата.
Идем в кофейню, посидим среди духовно богатых
дев, послушаем, как они говорят о Коэльо,
выбирают себе ризотто, тальятелли, паэлью,
путаются в меридианах карт Таро или кофейной карты.
Идем, поговорим о наступлении марта,
разнообразии семейства кошачьих и взятии Трои –
причины последнего мне непонятны, но трое
вымышленных котов, на которых лежит Земля,
говорят, что не обошлось без женщин. Начать с нуля
обычно проще в ситуации с павшим городом.
Наш простоит до весны. Не потому, что такой уж гордый,
а потому что весной сам Бог велел падать в траву,
разбирать стены на «Лего», выращивать маки в крепостном рву…
А сейчас в этом городе Рождество. Каждый третий
знает, чей это день рождения, каждый сотый бессмертен,
каждый сто сорок четвертый не помнит таблицы квадратов,
но на всякий случай заучивает цитаты
из Бродского, очаровать какую-нибудь прохожую…
Кофе-брейк протекает сквозь пальцы, превращается в прошлое,
словно пенка от неизменного каппучино.
В декабре в снегопад метафоричность неизлечима,
а на голой любви возникают религии.
Моя радость, когда умрем – станем флюгерами или книгами,
но пока не закончится кофе, мы живы и даже целы…
В этом городе вновь Рождество. Время меряют блюзы Эллы.

@темы: de un aliento como el viento

11:12 

что снится кораблям

В наши уши одновременно сорок гигабайт джаза,
и выпускать из себя зиму, переходить в другую фазу
становления, восстановления равновесия.
Что бы приснилось нам, будь мы вдруг крейсерами?
Что бы сгорало внутри, как работали бы тормоза?
После бессонной ночи песчаные замки в глазах
возводить, выстраивать своды и арки над ними,
каждой построенной башне давать своё имя…
После проспаться, найти кристальную чистоту во взоре
и какой-то побег, пустивший в песок тонкий корень.
Плакать над не устоявшей архитектурой три дня,
из получившегося моря периодически поливать сорняк,
а потом обнаружить, что на нём выросли груши
или возможно яблоки (яблоки даже лучше:
архетипичность образа, вкус и морозостойкость).
Опадающие осенью листья складывать в стопки,
и из них возводить опять неизменные башни;
слушать, как море шепчет: «нарисуй мне барашка», -
и отвечать: «Дориан Грей так когда-то тоже просил…»
Этот январь, как всегда, означает остаток сил,
чтобы дождаться весны и сказать негромко:
«я построила дом, посадила дерево, выросла из ребёнка
глупого – в ребёнка мудрого и свободного;
можно теперь я побуду жёлтой лодкой подводной,
или хотя бы корабликом из тетрадной страницы,
просто до лета, чтобы узнать, что им снится?»
И повторять так за разом раз, глядя в облака,
и повторять так за разом раз, и на разных языках,
и повторять так за разом раз, на разные голоса,
пока не вырастут паруса…

@темы: de un aliento como el viento

23:40 

Февраль. Достать чернил и в принтер
добавить тысячу листов,
и вместо суетных постов
печатать просто: Winter. Winter
(на белом – черные следы).
Достав друзей унылым видом,
закрыться дома и флюиды
не разносить – им до пизды,
что справедливо: не инфаркт,
а так… депрессии, простуды…
плохие нервы и сосуды…

Достать до неба. Скоро март.

@темы: de un aliento como el viento

18:22 

Хьюстон, у нас проблемы..

Понимаете, Хьюстон,
здесь, где нет других людей,
социальных взаимодействий и эмоциональных привязанностей,
стерильной суеты супермаркетов,
сотен и тысяч лиц, что окружают тебя повсюду,
здесь остаешься только ты.

Один среди всей этой пусто-ты и темно-ты.

Удвоение одиночества, Хьюстон,
это когда не с кем разделить
и нет возможности поделиться,
потому что есть только ты и этот мир,
не имеющий ничего общего с разумом,
чувствами,
словами.

Медленные танцы галактик,
доверчивая обнаженность лун
и снежное кружево звезд –
все это лишь неловкие эпитеты,
которым никогда не передать Настоящее,
и, понимая это, ты остаешься в полной тишине.

Наедине с красотой.

Отбой, Хьюстон.
Мне кажется, что проблемы – у вас.

@темы: de un aliento como el viento

13:33 

Рождество. И декабрьский снег засыпает Страну Чудес.
На вокзал наших снов прибывает полярный экспресс,
и Белая Королева скоро снова окажется здесь,
она ждет, что мы ее встретим.

Снег – это та же вода, в него можно прятать концы
оголенного года. "Вырасту – и превращусь в Чжуан-цзы", –
говорит Гусеница. Где-то снова звенят бубенцы –
Шляпник ищет, кто будет третьим.

Зазеркальные карпы тихо спят за стеклом изо льда.
за конторкой ворон считает выживших в холода,
ангел дует в трубу – в море падает снова звезда,
конец месяца тоже близок.

Так уходит зимы неспокойная первая треть,
и так было всегда, понимаешь, так будет и впредь.
У изголовья, Алиса, все чаще хочется просто сидеть
и не писать записок.

@темы: de un aliento como el viento

10:34 


Вечером не остается сил выходить из себя, на новые рубежи или просто за дверь,
хочется лишь одного – взять телефон и сказать в него: "Мэри..
Это голосовое письмо в бутылке от человека, остров которого сносит ветром
на огромное ледяное ВЕЧНОСТЬ, и осталось всего-то несколько километров,
с десяток не сказанных слов и немного холодной водки.
Знаете, Мэри, садитесь в такси, позу лотоса или желтую подводную лодку
и отправляйтесь ко мне, будем пить из горла и из горла,
слушать бесконечную коллекцию давно уже мертвого рок-н-ролла,
говорить о туманности Кошачья лапа и других обитателях небосвода..
Приезжайте, Мэри. Кровосмешение никогда не выходит из моды".

@темы: de un aliento como el viento

08:38 

Алиса, в стране пиздец уж который день:
зайцы на площади требуют срочно марта,
их избивает ОМОН, но почти без азарта,
об этом судачат на кухнях, в кафе, мансардах,
но лично участвовать всем, разумеется, лень.

Главная пресса теперь – "Зазеркалье News",
повесть о хладобойне как жанр буколик.
Из средств общения – лишь спиритический столик.
Белый Король, рапортуют, все также стоек
и не проснется, храня нерушимый союз.

"Следуй за мной!" – Белый Кролик кричит тому,
кто плохо болеет за сборную по крокету.
Шляпник задержан за сделанную из газеты
шапку. Повсюду требуют заполненную анкету,
а чай нынче пить можно только по-одному.

Дух Рождества неустанно крепить в борьбе,
призывают с экранов, все время срываясь на нерве.
Нам обещают свой луна-парк, WikiLeaks, Аненербе…
Но это все на земле, Алиса, а там, на небе
только и говорят, что о море и о тебе.

@темы: de un aliento como el viento

12:37 

Полночь по Гринвичу, пересадка в каком-то аэропорту.
На обороте билета Алиса пишет письмо Коту.
Она не помнит адреса, а если начистоту,
то адресата не помнит тоже.

- Это хрестоматийный пример автоматического письма,
созданного при помощи блюдца, кофе и недостатка сна,
Я думала о тебе. Кажется, это была весна
два или три года назад, не позже.

И еще, - продолжает она в тетради из Лабораторного корпуса Б, -
как-то сам А. играл для меня на своей трубе,
и мне вдруг захотелось рассказать об этом тебе.
Но речь сейчас не о том.

У меня есть просьба - ты не мог бы тоже меня забыть?
Ш. был прав: если не думать о ком-то, его запросто может не быть,
и тогда наблюдатель сам до конца размотает нить,
не запутываясь с котом.

Пожалуйста, - говорит она в темноту, сидя в лесу у огня, -
ты не мог бы перестать возвращаться в прошлое день ото дня?
Мне будет спокойней, если ты тоже не будешь помнить меня,
а я не буду в шкафу скелетом.

А он ей отвечает: Знаешь, любой мой ответ на этот вопрос
был бы чрезвычайно сложен или излишне прост.
Но когда-нибудь я все же открою бар "Перпендикулярный хвост",
там и поговорим об этом.

@темы: de un aliento como el viento

Книга Песка

главная