Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
19:33 

Да преумножатся дни твои, о солнцеликий, да благословит Аллах тебя и тот день, когда я впервые увидела, как у фонтана на площади ты рассказываешь про прочитанные книги, летописи и жития древних царей и предания о минувших народах. Твои речи, о сладкоголосый, пересказанные и приукрашенные, насколько хватило моей фантазии и памяти, спасли мне жизнь не единожды; жизнь эта отныне, волей Аллаха, всемилостивейшего и всемогущего, принадлежит тебе без остатка, и презренным шакалом назову каждого, кто усомнится в твоём праве на это...

Капризны и своенравны все правители, и каждое утро, прекращая дозволенные речи, чувствую я внутри груди своей эту змею страха, холодным камнем свернувшуюся на сердце, и гадаю, увижу ли следующий рассвет, или наскучат мои рассказы...

В ночь, когда халиф Харун ар-Рашид впервые решил пройтись и послушать, не произошло ли чего-нибудь нового, вместе со своим визирем Джафаром и Масруром, палачом его мести, в эту ночь, о благославенный, ты уже знал, что через многие годы, бесчисленные, словно шерстинки в хвосте лучшего из арабских скакунов, ты поведаешь мне эту историю. Что это бесконечное падение из тогдашней моей полусонной и спокойной, как полуденный зной, жизни - в нынешнюю, сравнимую с танцем на лезвии отточенного ятагана, в вечном ожидании неизбежной развязки; это стремительное движение, напоминающее натянутую тетиву, пройдёт через встречу с тобой.

Капризны и своенравны все правители, о свет очей моих, о услада моей души. И дикой серной замираю я дважды за каждый оборот, совершаемый солнцем по небесному своду. Всякий раз - с наступлением ночи, при виде твоей улыбки, растворяющейся в сумеречной прохладе и звучании цикад. И с той же силой - когда в середине очередного повествования вижу за окном лучи предрассветного солнца и с содроганием жду, не прозвучит ли пронзительный голос Червонной Королевы:

- Довольно! Отрубите ей голову!..



@темы: Кот и Девочка

19:35 

- Если мы существуем в мире текста, состоящего из тридцати двух символов плюс знаки препинания, - Алиса задумчиво крутила в пальцах ручку, совсем низко, под тяжёлыми облаками летали ласточки - значит ли это, что когда мы пишем - мы просто переливаем воду? Просто жонглируем одними и теми же словами, составляя из них разные комбинации? Красивые, но всегда из тех же самых слов...

- Ты задаешь мне вопрос, всегда ли море одинаково в любой точке пространства - просто потому что в нём плавают рыбы и везде солёная вода?.. - Кот вопросительно поднял бровь.

- Ну... - Алиса улыбнулась, увидев, как на открытое окно упали первые капли дождя, - как минимум, у нас всегда есть возможность превратить эту воду в вино...


@темы: Кот и Девочка

19:36 

Кошачья улыбка над морем напоминала Очень Странную Чайку...

- В этом мире, – сказала Алис и замолчала, прислушиваясь. – шесть миллиардов шестьсот семьдесят шесть миллионов девятьсот пятьдесят тысяч триста шесть человек. И шесть миллиардов шестьсот семьдесят шесть миллионов девятьсот пятьдесят тысяч триста четыре из них ни черта не понимают.

- Ага, – согласился Кот. – А чья очередь сегодня начинать главу?


@темы: Кот и Девочка

19:36 

- Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл!.. И от зайца, и, пусть не прозвучит, как хвастовство, от волка тоже. От медведя, что характерно. Про лисицу не будем, это трогательная история, суть которой уже привычно сводится к тому, что я снова ушёл.
И - да-да, от вас, дураков, я тоже уйду!..


Вся королевская конница и королевская рать нетерпеливо переминались с ноги на ногу под стеной, на которой сидел Шалтай-Болтай.


@темы: Кот и Девочка

19:38 

- Я знаю, что такое Страна Чудес. И как это – быть чудом. И даже что означает "чудом быть", – Алис помолчала. – Но вот Зазеркалье как понятие от меня пока ускользает. И да, Кот, перестань, пожалуйста, так громко думать вот это "Per speculum in aenigmate", потому что я все равно не знаю, что оно означает.

Алис посмотрела на свое отражение в довольных чеширских глазах и поправила волосы.

- Мы о Зазеркалье, – напомнила она. – Расскажи мне.

- Глядя в мои глаза,
– сказал Кот, – ты видишь себя. И наоборот. Но это не простое воспроизведение картинки, потому что настоящее отражение в зеркале – не на его поверхности. И когда мы смотрим друг на друга, то возникает бесконечный ряд истинных образов.

- Коридор отражений, уводящий куда-то далеко-далеко? – уточнила Алис.

- Путь, – просто ответил Кот. – Пошли уже чай пить.. Номер шестьдесят четыре


@темы: Кот и Девочка

19:39 

- Древнегреческая история, - начал Кот, посматривая на Алис, сидящую на подоконнике и грызущую яблоко, - полна ускользнувших от потомков фактов, о которых древние легенды почему-то умалчивают... Взять хотя бы одну известную историю. Когда богиня раздора Эрида, обиженная тем, что её не пригласили на свадебный пир Пелея и Фетиды, решила отомстить богам и подбросила пирующим яблоко...

- Знаю. - Алис улыбнулась. - Парис изначально знал, кому отдаст его. Предопределенность или предназначение - в любом случае, он ни минуты не сомневался.

Чеширский Кот отреагировал полным задумчивости взглядом и уточнил:

- Ты хочешь сказать, что ты в действительности знаешь, или что ты думаешь, что знаешь, или что ты предполагаешь, что знаешь? Знание, основанное на фактах, и знание интуитивное, столь свойственное юным девам...

- Я хочу сказать
, - смутилась девочка, - что на яблоке было написано: "Съешь меня". Кому, по-твоему, он мог его отдать?..


@темы: Кот и Девочка

21:20 

Этот апрель… мне двадцать, и это страшно, кажется, если жить, то сейчас и залпом. Утром над чердаком небосвод не крашен, воздух такой, что вдоль всей спины мурашки, вечером невозможно смотреть на запад. Сердце стучит, как клавиши под руками; дальше, чем ты, сейчас только смерть и лето, меньше, чем ты – весь мир. Я лечусь звонками, я за весь март почти разбросала камни, я принимаю нежность вместо таблеток.
Этот апрель... Какой-то небесный сервер к чёрту сгорел, завис и не отвечает. Надо менять систему и плыть на север; люди, как кошки, ночью бывают серы, только вот я не вижу тебя ночами.
Проще писать о том, что болит и колет. "Двадцать" звучит диагнозом, приговором; сводит с ума ненужно-упрямый нолик, будто стоишь на сцене, не помня роли, будто слетишь с неё через миг с позором. "Двадцать" – как четверть жизни, почти что века, "двадцать", сказать по правде, всего лишь "двадцать". Двадцать… адреналин побежит по венкам. Лучшее за всю зиму: мои коленки, ветер в карманах, море и целоваться.
Этот апрель беснуется и стрекочет, этот апрель назначен наивысшей мерой. В каждом письме над "ё" расставляю точки, ты говоришь о джазе, судьбе и прочем, каждый из нас влюблён в маяки и скверы. Каждый не прав по форме, но прав по сути; может быть и из нас вдруг родится повесть. Я прикрываю свитером шрам под грудью, я ужасаюсь: Боже, кто эти люди? и ухожу, опаздывая на поезд.
Этот апрель: дедлайны и шарф в полоску. Легче уж быть красивой, чем ей казаться. Тёмный вагон, в такт песням стучат колёса, я в эту ночь хочу только снов и прозы, или вот так вот из дому вдруг сорваться. Спрятаться, убежать, закрутиться в рейсах выдуманных не нами с тобой маршрутов. То есть: уехал поезд – иди по рельсам, то есть захочешь плакать – уж лучше смейся. Так будет чуть полегче проснуться утром…
Этот апрель. Дорога – как знак вопроса. Сколько-то там осталось, чтоб надышаться, двадцать мы пробежали в порядке кросса.
Утром на пляже я расплетаю косы, ты удивленно смотришь и греешь пальцы.

***
Мне двадцать. Без недели месяц бегут мурашки по спине. Так ищут на ступенях лестниц тот первый падающий снег, который тает на ладонях, не успевая остудить; так ночью вздрагивают кони, когда им говорят: «Иди», и ищут сонным взглядом утро, а в небе только глубина; так мы в «Подсолнуховой сутре» находим наши имена — как я пытаюсь не взорваться от этой истовой любви к твоей весне. Мне в эти двадцать учить с начала алфавит, чтоб не в бумажный самолётик свернуть все буквы-словеса, а в текст, который нашей плотью, который рвёт и рвётся сам, который в чём-то, безусловно, похож на мост зима — весна. И бьют колокола в часовне, и ты, не доверяя снам, рисуешь по утрам в постели туманный пляж у маяка.
Слова десятком коростелей летят в рассвет, за облака; скользит по бархатистой коже смеющийся апрельский дождь. А пропасть зарастает рожью, раз не заметишь — то пройдешь; раз не упал — летать умеешь. Скажи, хоть шёпотом скажи, что это всё — не просто ретушь с дремучих sixties в нашу жизнь; что рок-н-ролл, как я, бессмертен, что смерти нет! что все стихи, хотя бы половина, треть их, не просто упадут в архив, а долетят, пробьют, изменят судьбу не одного из ста. Скажи, что битые колени не отменяют пьедестал, и ничего не отменяют…
А море бьется о причал, а море светится огнями всех тех, кто пишет по ночам; кто занимается любовью, войной, хоть чем-то для души. Так кто-то и в средневековье ломал свои карандаши, когда не мог не разрываться на сотню хоть каких-то рифм. Я с неуклюжестью паяца берусь за грифель или гриф; так проверяют перед боем последним саблю на ногте, так кто-то говорит, что боги — всё те же люди, но без тел.
Мне двадцать лет, и я не знаю, зачем играю all that jazz. Но по утрам звенят трамваи, и в ухо тычется Пегас своим холодным влажным носом, а значит, смысл всё же есть. И в комнату придя с мороза, легко поймать в ладони взвесь пронзительно звенящих строчек, как будто кто-то, сгоряча, отдал всю нежность не в рассрочку, а вместо мелочи, на чай. Как будто в приоткрытый космос мы, по ошибке заглянув, теперь на каждый високосный идём смеяться на луну, и, как положено поэтам, тетради рвём на серпантин.
…Мы вместе временно бессмертны, на столько, сколько захотим.


@темы: de un aliento como el viento

21:22 

Тебе говорили, Алиса, что это будет не просто...
Смотри, ты уже не знаешь, какого ты точно роста,
да и на чувство влюбленности не существует ГОСТа,
поэтому не разберешь – то ли апрель по венам,
то ли и впрямь пора уже думать о сокровенном,
гадая на старых книгах, готовиться к переменам,
которые ведь не замедлят, ибо не черепаха
и не Ахилл гоняются, но сила любви и страха,
и то, что не прозвучало, быстрее чем 2-3 Маха,
а строчки, рожденные ночью, плевали на скорость света.
Чего ты искала, Алиса, совета или сонета?
Автор, Алиса, часто – часть своего сюжета,
и чтобы остаться вместе, нужно бежать. И что же
дальше – никто не помнит. Правда, мороз по коже?
Я голос в твоей голове. Мы этим с тобой похожи


Моя радость, с каких пор нам так дышится через раз?
Как будто апрель – лучший повод выбросить весь балласт,
и мы выше, чем были, а в лёгких разреженный газ,
и в мыслях пульсирует это прекрасное "вместе".
Как будто "бежать" - отчего-то тождественно "жить",
пространство искривлено и разбито на витражи,
и что-то внутри нас с тобой невидимо так дрожит…
Как свет на лестничной клетке в обычном подъезде.
Мой прекрасный, в каком Зазеркалье остались ключи
от жизни, к которой нет хода обратного? Раз заскочив
послушать у Шляпника джаз, как потом ни шепчи:
"Откройся, Сезам!" - он уже не откроется, к счастью.
Гадать по кальянному дыму труднее, чем вписывать в текст
слова друг для друга (и только!). Во время сиест,
когда, как предписано автором, дует зюйд-вест,
ты таешь, оставив следы своих губ на запястье,
и говоришь: "Моя радость, молчать – тоже существовать,
а если мы только слова – то ты видишь, какие слова,
и ты безусловно и неоспоримо права,
что если бежать слишком долго – стираются лица.
Но крылья и ноги не главное, так же, как хвост,
на чувство влюбленности сложно потребовать ГОСТ,
и если ты помнишь всё это – то мир очень прост,
а мы просто вечны и просто прекрасны, Алиса…"

@темы: de un aliento como el viento

21:26 

New York

Отращу волосы вновь до колена,
уеду в продуваемый океанским ветром
совсем чужой и прекрасный Нью-Йорк.
Непременно, в шляпе из фетра,
непременно под Рождество,
чтобы голоса тех богов, что верят в меня,
звучали джазом из каждого бара,
из каждой кофейни, или полупустой галереи,
(не важно, современной или старой),
где висят мои фотографии.
Чтобы горячий шоколад обжигал, и чтобы
этот запах хвои, совсем, как на нашей даче…
Чтобы звенели колокольчики,
шуршала цветная обёрточная бумага,
пели "Jingle Bells" на каждом углу,
и непременно улыбались.
(Знаешь, это стихотворение -
хоть оно и без рифмы, без ритма, без названия -
нужно было бы писать на испанском.
тогда, возможно, при переводе,
оно звучало бы именно так, как я пишу сейчас).
Рождество – совершенно особое время.
Время года, или время разбрасывать камни,
а лучше - строить из них маяки.
Когда я уеду в Нью-Йорк, я почти убегу
от неистовой жажды писать,
строить жизнь только так, чтоб укладывать в стих
каждый прожитый день,
убегу от тоски и от чувства несбыточности
(читай: невозможности,
притяжательности притяжательных местоимений).
Когда я уеду в Нью-Йорк, я забуду твой голос,
но на каждом из снимков,
из тех, что висят в галереях, и барах
и кофейнях – тех, с голосом джаза –
будет только твоё лицо.
И, знаешь, к этому странному времени,
когда "уйти" – окончательно превратиться в "отлучить"
(во всех смыслах),
я подберу рыжего кота в подворотне,
и назову его Кот д’Ивуар,
а твою дочь - именем из очередной сказки.
Когда отращу волосы вновь до колена,
и уеду в продуваемый океанским ветром
совсем чужой и прекрасный Нью-Йорк.


@темы: de un aliento como el viento

21:27 

Greenwich

Когда начинает дуть юго-западный,
я ухожу в Гринвич-виллидж,
тот самый Гринвич,
который когда-то был нашим,
нашим до последнего…
- Последнее – это то, что оставляет следы,
говорила ты когда-то. –
Но океан, он ведь не знает, что это такое.
Знаешь, здесь все изменилось.
Слепые поэты читают на улицах наши стихи
(всего за пару взглядов),
уже не найдешь кофе в джезве,
зеленые феи исчезли в золотистой полутьме баров,
и даже у джаза привкус старой бронзы,
и повсюду на стенах – фотографии тех,
кто когда-то был нами.
Первыми почему-то уходили те, кто на "джей".
Правда, Джим?
Правда, Джон?
Правда, Дженис?
Правда, Джимми?
- Обреченность – это всего лишь
существование в мире речи,

говорила ты когда-то.
Обреченность – это "всего лишь".
Воспоминания словно пригоршня потемневших монет
давно забытых государств –
ими можно торговать, но нельзя расплатиться.
Знаешь, здесь все по-прежнему.
Бронза отзывается джазом,
через кофейню Holy in The Wall,
все так же проходит нулевой меридиан,
а "Катти Сарк"
все так же одинаково дома в Другом Гринвиче
и у меня в стакане.
Когда начинает дуть юго-западный,
мы возвращаемся туда,
откуда никуда не уходили

@темы: de un aliento como el viento

21:29 

Paper-cuts

Собрать стопку исписанных черновиков, порываться выбросить.
Пожалеть. Решить завернуть и убрать,
достать с антресолей
рулон обёрточной бумаги - старой, коричневой, пыльной.
С пятнами от времени и воды, от солнца,
с надрывами на краях,
с измятостями и вытертостями.
Что там еще бывает на лежавшей десятилетиями бумаге..?
В этой, кстати, если присмотреться внимательно,
можно найти массу удивительных вещей,
которые когда-то кто-то сдал в макулатуру.
Буквы непонятного алфавита -
их столько, что перемешались в голове
(наверное, даже у наборщика, печатавшего газету,
ту, которую купили-прочитали-выбросили...
А кто прочитал, и зачем, и читал ли он во время завтрака?
Может, не стоило, может быть, кофе лучше приносить в постель кому-то,
а не заглушать печатным текстом..?)
Что-то тонкое, рвущееся, как салфетки
(непременно в клетку, такие берут с собой на пикник
на зеленой траве где-нибудь в английском парке...
Мечтать об Англии лучше осенью,
когда льют дожди и совершенно не греют батареи,
тогда кажется, что Англия внутри).
Конфетти.
(Здесь не сказать ничего.
Думаешь о тех, кто взрывает хлопушки и любит Новый Год.
Сомневаешься в наступлении декабря,
переводишь взгляд на календарь:
там - июнь, и предстоящее море, и северный берег,
песчаный, с кричащими чайками...
какой декабрь, Господи. Дай дождаться).
Еще, вероятно, в макулатуру всегда отдают
старые черновики стихов.
Когда выплачут их, испишутся до какого-то предела,
перечитают, решат выбросить, потом сохранить...
а потом вспомнят про утренние газеты.
Про клетчатые салфетки и Англию.
Про цветные круглые конфетти.
Про то, что бумага - это начало,
а начало - это свобода,
в том числе и свобода формы.
Многовариантность,
в том числе и многовариантность будущего.
Вспоминаешь -
и становится уже не так важно, что написано в черновиках


@темы: de un aliento como el viento

21:30 

Indian Summer

Я сижу у окна, завернувшись в плед.
Позабыв про пески, южный ветер тихо
шевелит занавески.
Есть дверь. И выход
должен быть, но его почему-то нет.
Есть окно, ломтик неба..
Горячий чай
согревает сегодня не дальше нёба
да пледом, пожалуй, не скрыть озноба,
как ни кутайся.
Холодно. Хоть включай
газ на кухне, вари для себя глинтвейн,
каменей под душем супругой Лота..
Это странное лето.
Июнь. Суббота.
I'm waiting and waiting
But not in vain

Это странное лето.
В моих глазах
отражается золото древних инков,
листьев будущей осени, солнца бликов.
Эта осень ревнива, многоязыка –
так, что даже не знаешь, что ей сказать…
Можно, тексты катая под языком,
задыхаться от нежности, как от боли,
можно греть себя пледом и алкоголем,
но попытки согреться одним собою
обжигают.
И этот простой закон
не сбоит, не даёт себя обойти
даже здесь, в глубине темноты ковчежной.
Хоть до дна пей из горлышка эту нежность,
гравитация к осени неизбежна…
Это странное лето. Июнь. Дожди.

@темы: de un aliento como el viento

21:31 

Письмо – это что-то вроде: давай поговорим…
Целевая аудитория, разумеется, против рифм,
и я пару месяцев, как махнула рукой на ритм –
смысл есть, как есть адресат, так зачем всё сразу?..
Я прислала бы тебе горсть балтийского белого песка,
ключ от дома, срезанную прядь с виска,
но вместо этого строчу за рассказом рассказ,
и записываю к ним мегабайты фри-джаза.
Почтальон, вероятно, молодая девушка в очках,
приносит тебе лист, на нём только галочка
для подписи. Ты ранним утром идешь на почтамт,
не дойдя домой, открываешь, ставишь в плеер диск…
а там только шум волн и гуденье труб.
Чарли Паркер предвещает грозу по утру,
и ты стоишь и не можешь вдохнуть, пока на ветру
разворачиваешь первый рукописный лист…

@темы: de un aliento como el viento

19:00 

"Съешь меня", - написано на яблоке. Ева делает неуверенный шаг в сторону дерева и неожиданно по колено проваливается в спрятавшуюся в траве кроличью нору.

- А я говорил, - наставительно замечает большой фиолетовый Змей, возлежащий на подушке с изображением ядерного гриба и меланхолично раскуривающий кальян, - что искажение универсальных изначальных врождённых психических структур, составляющих содержание коллективного бессознательного и лежащих в основе общечеловеческой символики мифологических рассказов, ни к чему хорошему не приводит...

@темы: Кот и Девочка

01:52 


Алисия – это страна, которая ни с кем не граничит (разве что только с Англией, но совсем ненадолго). Ее не ограждают горы, потому что горы – это всегда где-то очень далеко, ее пределы не обозначены пустынями, где каждая песчинка – слово, а миражи в тщетном ожидании путников кажутся друг другу. Тяжелые реки тоже не отделяют страну от остального мира, здесь вообще нет водных преград: через ручеек всегда можно перепрыгнуть, а море.. Разве море – это преграда?

Здесь всегда время пить чай, ведь трудно представить себе, когда пить чай – не время. А если не чай, то сладкий черный кофе с нежными сливками (белыми-белыми), прохладный апельсиновый сок, бархатистое вино из пыльной зеленой бутылки или ликеры всех цветов Странной Радуги. Потому что время ведь не имеет значения, как и размер – Boston Tea Party must go on, как говорила Королева.

Здесь любой ход – верный, потому что чувствуешь каждой клеткой, а каждая нора – это (минуя несколько ступенек) подходящая компания, чтобы вложить пару-тройку оболов. Здесь можно говорить до утра с Мармеладовой Соней, забрасывать сети с Плотником, курить кальян под Mad Hatters и посылать, сидя на барной стойке, всю королевскую рать разом. Здесь улыбка может существовать без Кота, но Кота не бывает без девочки, и золотой полдень можно снова и снова менять на серебро и бронзу..

@темы: Кот и Девочка

13:21 

Опомнись, август. Сырой парусиной подранной
над нашим домом натянуты облака.
Хватило б страсти, ветра и коньяка,
чтобы собрать в себе все четыре стороны –
не света, так хоть сумерек и зеркал.
Чтоб тонким и простым серебром над пальцами
связаться, слиться линией на руке.
Всех дел на вечер: вечность сложить в пакет,
упаковать и ждать, пока небо свалится,
забрызгает ладони, лицо, паркет
и растечется по полу или кафелю.
Опомнись, август. Плюс девятнадцать, гром,
и, каждый день сверяясь с календарём,
я сочиняю нам автобиографию,
в которой Куба, книги и тёмный ром,
и мы в своём бессмертьи подобны мафии.

* * *

Вспомни, Август… Над нашим морем
белоснежные паруса
Мы с тобой расстаемся вскоре,
нам осталось-то полчаса:
попрощаться, простить, запомнить.
Просто время пришло… Сейчас.
Bellum omnium contra omnes
обойдется теперь без нас,
и нет больше долгов и пошлин,
не уплаченных за Вчера.
Мы с тобой расстаемся с прошлым
Наш корабль готов. Пора.

@темы: de un aliento como el viento

13:18 

Нельзя сказать, что у Алисы был Кот - это как заявить, что у крыльев есть птица, или что ветер качает вереск только по понедельникам. Но у Кота была Алиса, этого было достаточно обоим для того, чтобы иногда писать стихи, а Коту для того, чтобы называть её «моя девочка». Еще у Кота была улыбка и мысли, завёрнутые в конфетные фантики. Фантики шуршали, мысли иногда выбирались наружу и их находили городские сумасшедшие, которые живут в Каждом. Каждый был маленьким городом у моря, а в море плавал Кораблик, считавший Алису кошкой, потому что в детстве ему рассказали, что все, кто не оставляет следов на воде – это кошки. Алиса не оставляла следов и мерила небо своей звездой. Звезда светила тёплым абрикосовым светом и по ночам уходила спать в маяк, в котором жили все трое, и возле которого плавал Кораблик. Кораблик был влюблён в море, а море знало это, поэтому нежно шумело и обнимало его волнами.
Иногда Алиса лежала на палубе и смотрела в море, пытаясь отделить волны от нежности. Однажды Кот сказал, что в немецком языке глагол «sein» означает и «быть», и «принадлежать», после чего девочка начала ловить волны и пытаться приручить их сахаром, как лошадей, но сахар растворялся в солёной воде, волны упрямо отказывались признавать за собой знание немецкого языка, а Алиса вдруг поняла, что гораздо больше любит выпускать кого-нибудь из клеток, на что Кот заметил, что лучше всего в таком случае выпускать стихи. Из грудной клетки.
Кораблик считал, что вода слишком далеко от волн, а сахар в кубиках на дне превращается в песок. Он любил слушать песню ветра и знал, что туман над морем по утрам – это на самом деле дым кальяна Гусеницы из другой сказки. Каждый апрель Алиса и Кот шепотом рассказывали эту сказку по вечерам, Кораблик слушал и тихо скрипел палубой от удовольствия. Море знало про этих троих всю правду, и грустно шумело в такт.
В маяке не было электричества – а значит, не было и телефона с номером 212-85-06, лампочек накаливания и компьютера. Зато была клавиатура, она была частью старого расстроенного рояля, на котором не играл никто, кроме ветра у всех в голове. Алиса однажды попробовала сыграть музыку серебряных спиц, но у неё почему-то не вышло. Кот ехидно улыбнулся в усы и сказал: «Это потому что, сколько бы ты ни нажимала на клавиши, у тебя при этом всё равно получаются только стихи».
Кораблику когда-то рассказали, что стихи + я = стихия, а стихия – это море.
Море знало, что все они на самом деле одной крови, солёной, как волны, Кораблик был влюблён, Звезда светила Кораблику вместо маяка, а в маяке жили Кот и его девочка.
Иногда по ночам они играли в шахматы на доске в клетку. Из этих клеток выпустить кого-либо было невозможно, зато по ним можно было передвигать все четыре имеющиеся в наличии фигуры: то есть Алису, Кота, Кораблик и Звезду, которая всё равно по ночам спала.
«Если на шахматную доску поставить только ладьи», - сказала однажды Алиса, - «то можно играть в морской бой».
Кот улыбнулся и промолчал, а Кораблик спросил, что такое морской бой. Море ласково зашумело: «Тшш-ш-ш… Не слушшшшай никого, кроме своего сердца…», - и добавило, спустя какое-то время: «Морской бой – это когда волны бьются о причал и просят, чтобы их выпустили из клетки».
Море знало, что любовь – это свобода, а стихи, выпущенные из грудной клетки, превращаются в чаек и всю жизнь просятся обратно. Но их не пускают, и они превращаются в морскую пену до следующего апреля.
Иногда оно находило среди пены обрывки песен Бориса Гребенщикова, и в такие дни всем казалось, что вместе они временно бессмертны.
Борис Гребенщиков просто пел о том, что знал, и говорил «люблю».

@темы: barquito, Кот и Девочка

13:21 

- А что мне оставалось, по-твоему, делать, - сказала кошка Мёбиуса. – Ты же сам должен понимать, гулять самой по себе, да и всё это заинтересованное «зачем ты пришла, Дикая Тварь из Дикого Леса?», договор про похвалу и молоко – это неплохо. Совсем неплохо, - и Кошка довольно заурчала. – Но, - опомнившись, добавила она, - когда тебя загоняет на дерево собака или когда в тебя начинают швырять тяжелые предметы, а там их было пять на выбор…

- У Герцогини тяжелый характер, - вздохнул покачивающийся на волнах Кораблик.

- Поэтому я и научилась исчезать, - резонно заметила Кошка.

- А что с улыбкой? Как же улыбка? – Кораблик слушал внимательно, казалось, еще немного и он бы начал записывать, если бы было, чем.

- Ну… - улыбнувшись в усы, сказала кошка Мёбиуса, - был там один Сумасшедший Учёный, всё хотел узнать, как у меня получается одновременно и существовать, и, как бы, не существовать… Приплёл какие-то коробки, счётчики еще одного сумасшедшего – Гейгера… Поэтому я ему улыбалась и исчезала. Чтобы смешней выходило.

- А скажи, - задумчиво протянул Кораблик, - меня очень, действительно очень интересует вопрос: когда ты одновременно существуешь и не существуешь – ты не становишься от этого призраком?

- Не знаю, - лениво зевнула Кошка. – Я не стала, а тебе придётся проверять самостоятельно. Ну, мне пора. – И не успел Кораблик добавить хоть слово, исчезла, оставив в воздухе шерстинку и ни намёка на улыбку.

Кораблик стоял, покачиваясь на воде, и тщетно пытался исчезнуть точно так же. Начинался шторм, брызги долетали до верхушки мачты, волны практически скрывали надпись на борту: “Der Fliegende Hollander”.

@темы: barquito

13:24 

- Я боюсь уплывать, - вздохнул Кораблик, медленно покачиваясь на волнах. – Вдруг я тебя больше не увижу?

Кошка Мёбиуса приоткрыла левый глаз и искоса посмотрела на него. Затем снова зажмурилась и устроилась поудобнее на нагретой палубе.

- Почему не увидишь? – невозмутимо поинтересовалась она. – Ведь ты вернёшься, рано или поздно.

- Потому что вместо нас всегда возвращается кто-то другой. Потому что нельзя вернуться в одно и то же море дважды. Потому что возвращаться – плохая примета, - выпалил Кораблик на одном дыхании и замолчал.

Через час Кошка зевнула, выгнула спину и начала медленно таять в воздухе.

- Возвращаться к себе – это хорошая примета, - услышал Кораблик, перед тем, как растворилась неизменная улыбка.

Ветер постепенно начинал наполнять паруса.

@темы: barquito

13:25 

- Существует два способа обозначить границу, - сказала Кошка, лежа на корме и ловя лапами волны. – Один из них – это возвести Берлинскую стену. Долго, хлопотно и грязно. И ненадёжно. К тому же строительству приходится учиться. We don't need that education.

- All in all it was all just bricks in the wall? – задумчиво спросил Кораблик. – Но неужели никто и никогда не пробовал построить что-нибудь прекрасное? Почему стены?

- Вавилонская Башня, - Кошка задумчиво проследила за очередной волной. – Разрушена по лингвистическим причинам. Авторы поспорили из-за названия, за давностью спора башня осыпалась. Пирамида Хеопса. На её постройку было израсходовано 1600 талантов…

- То есть 30 миллионов долларов?!.. – изумился Кораблик.

- То есть 1600 талантов, - неопределенно фыркнула Кошка. - Потом таланты в мире перевелись и строить прекрасное перестали. Остались одни посредственности и стены. Китайская. Берлинская. Плоско и лишено всякого представления о высоте.

- Подожди, - вспомнил Кораблик, и даже качнулся от волнения, испугав очередную волну, - сначала ты говорила о границе, и о том, что есть два способа её обозначить. Первый – возвести Берлинскую стену. А второй? Который более надёжный?

- А второй, - Кошка улыбнулась и вдруг стала очень грустной, - это провести пальцем на песке черту и написать «граница»…

@темы: barquito

Книга Песка

главная